Чтобы сократить дорогу, она ходила на работу через Ушаковку. По трубе, что была перекинута через речку. Вот и сегодня, балансируя, чтобы не упасть в воду, она аккуратно перешла на другой берег и, ступив на землю, увидела стаю собак. Они появились неожиданно — большие и маленькие, передвигались быстро, порой скаля зубы и «переругиваясь». Она никогда не боялась собак, но это была стая, большая — псов десять или даже больше. Бездомные, худые, непредсказуемые. И она испуга­лась, увидела, что на берегу одна — кричи о помощи, не докричишься, — сильно испугалась. Остановилась и замерла, не понимая, что делать.

И вдруг одна из собак медленно пошла к ней. Вид у животного был больной — худая, с разорванным ухом, свалявшейся колтунами шерс­тью. Она приближалась и смотрела на человека. Смотрела так, что у человека оборвалось все внутри. «Собачьи глаза, — говорила мне позд­нее Лена, — в них было столько… безысходности и одиночества, что я не выдержала, мне стало ее так жалко!» Так смотрят брошенные старики и собаки. И неожиданно для себя Лена, совершенно по-бабьи, зашеп­тала, запричитала: «Миленькая моя, Господи, мне тебя и накормить-то нечем». И, забыв недавний страх и свою брезгливость, сняла перчатку и протянула руку, чтобы собаку погладить. Та замерла и, словно ожидая удара, прижала уши.

Лена гладила собачью голову, чувствуя под рукой шрамы, грязную шерсть, тепло. И тут увидела, что находящаяся невдалеке стая начала приближаться. Одна за другой собаки стали окружать их, и она опять испугалась. Чего хотят? Зачем пришли? За едой, которой у нее нет? Но животные ничего не просили. Стояли молча и смотрели. Они — на нее, она —на них. И в моменте Лена поняла: их тоже нужно… погладить. Они ждут. Они за этим пришли. За любовью и лаской.

И, сняв вторую перчатку, она начала собак гладить. Каждую. И что- то приговаривала, и называла нежно, и просила прощения. Почувство­вав человеческую доброту, они теснили друг друга и, толкаясь морда­ми, ловили прикосновения, подставляя головы под ладонь. Сдерживая ком в горле, Лена понимала: сейчас пойдет на работу, а они останутся. Ничейные. Никому не нужные. Брошенные. Преданные человеком. И пре­данные человеку. Останутся в своей собачьей жизни. Которая в прямом и переносном смысле — собачья.

Когда Лена уходила, собаки за ней не пошли. Она обернулась — они стояли на том же месте и глядели ей вслед. Все до единой. Ни гавканья, ни рыка. И эта их молчаливая покорность обожгла новой волной.

Когда Лена рассказала мне эту историю, мы обе понимали — нет смыс­ла в очередной раз задаваться вопросом: в ком больше человечности — в нас или в них? То, что они не умеют предавать, — это точно. Они умеют искренне любить и прощать. Бросать и предавать умеет только человек.

текст главный редактор  Марина Станиславчик